ПРИРОДА И ЧЕЛОВЕК
На Главную Написать письмо Карта сайта
ГЛАВНАЯ
СТАТЬИ
КОНТАКТЫ
КАРТА
ПРИРОДА ДАЕТ ДОСТАТОЧНО, ЧТОБЫ
УДОВЛЕТВОРИТЬ ЕСТЕСТВЕННЫЕ ПОТРЕБНОСТИ
Сенека
ОКЕАН И АТМОСФЕРА
Океан
Атмосфера
Взаимодействие
РАСТЕНИЯ В БЫТУ
Природа
Помощники
Эстетика
ЧАЙНЫЙ ГРИБ
Уход за грибом и разведение
Лечение чайным грибом
Чайный гриб в кулинарии
Статьи / Человек и земля в современной прозе
Я наблюдал и прямо скажу, что в наш век чем дальше, тем больше понимают и соглашаются, что соприкосновение с природой есть самое последнее слово всякого прогресса, науки, рассудка, здравого смысла и отличной манеры. Ф. М. Достоевский. Вся энергия художника должна быть направлена на две силы: человек и природа. А. П. Чехов.

Уже давно подмечено, что родина, народ, природа — родственные понятия, и любовь к родине и народу невозможна без любви к родной земле. Встреча с ней способствует не только нравственно-эстетическому становлению личности, но и ее идейному росту, о чем напомнил недавно философ В. П. Тугаринов: «Созвучие души человека и природы — корень народного характера и основа его душевного здоровья, цельности и равновесия... Отрыв от родной природы и своего народа порождает творческое бесплодие и штукарство... «Почвенность» —-это не выдумка, не отсталость и не шовинизм, а великий фактор, сплачивающий нацию, народ, создающий личность. Она отнюдь не противоположна интернационализму, так как последний является дальнейшим расширением сознания и чувства своей семьи, своей кровной принадлежности к братьям по классу и по убеждениям». О том, что природа не только душевно укрепляет человека, вливая в него новые живительные силы, подготавливая к дальнейшей жизни и борьбе, но вместе с тем и воспитывает, говорил в прошлом веке Лев Толстой. У него есть замечательное по своей прозорливости высказывание о том, что земля имеет «свойство формировать работающего на ней человека». Г. Успенский, развивая эту мысль, писал в статье «Власть земли», что «сила», которая сохраняет человека под кнутом и палкой, которая сохраняет у него, несмотря на гнет крепостного права, открытое, живое лицо, живой ум и т. д., получается в этом человеке непосредственно от указаний и велений природы, с которою человек этот имеет дело непрестанно, благодаря тому, что живет особенным, разносторонним, умным и благородным трудом земледельческим...

В строе жизни, повинующейся законам природы, несомненна и особенно пленительна та правда (не справедлив ость), которою освещена в ней самая ничтожнейшая жизненная подробность. Тут все делается, думается, так, что даже нельзя себе представить... Лжи, в смысле выдумки, хитрости, здесь нет, не перехитришь ни земли, ни ветра, ни солнца, ни дождя, — а стало быть, нет ее и во всем жизненном обиходе».

В творчестве современных прозаиков, продолжающих классические традиции русской литературы, источником нравственно-эстетического опыта является не просто природа, но земля, земледельческий труд. Любовь к природе — это прежде всего любовь к земле. Великая истина, которую усваивает земледелец, в том, что землю нельзя перехитрить, обмануть, в хлеборобском деле невозможно схалтурить, и тот, кто пытается это сделать, неизбежно остается внакладе. Земля просто и ясно отвечает ему неурожаем. Один из героев С. Залыгина, Николай Устинов, размышляя о первозданной сущности крестьянского труда, говорит: «Пахота не только судьба и доля человеческая, это еще и указ природы человеку. И покуда человек природного указа держится, до тех пор будет известно, что такое жизнь людская, забудется указ, и неизвестно станет о человеке ничего — кто он, зачем и почему. И заблудится человек в неизвестности».

В одном из последних телевизионных интервью Ф. Абрамов подчеркивал, что «если русская деревня исчезнет с лица земли, утратится и связь человека с живой природой, а эта утрата может обернуться очень серьезными последствиями... Потому что земля, животные, общение с ними — это один из главных резервуаров, из которых черпается человечность. И если исчезнут эти связи с землей, с миром природы, эти отношения любви, доброты, не отразится ли это вообще на самой природе человеческой и не поведет ли к каким-то очень серьезным изменениям национального характера?»

«В конечном итоге самый главный вопрос — вопрос нашей жизни и смерти — упирается в существование сельского труда, — утверждает армянский прозаик Грант Матевосян. — Все мы обязаны земле, земля нас родила, из земли мы вышли, в землю уйдем. Но все мы где-то и в чем-то повинны перед этой областью нашей жизни. Свысока к ней относился порой и сам крестьянин, который возделывал землю, пас коров, разводил скот. Но при первом удобном случае был готов оставить село, переметнуться в город и работать в «более престижной области».

Это «предательство», «измена» земле обусловливает духовную драму многих персонажей в современной литературе. Такую драму разрыва со своими корнями, с крестьянским трудом переживает молоденькая Клавдюха, героиня рассказа Е. Носова «Пятый день осенней выставки», оставившая родную деревню, ферму, коров и устроившаяся работать в городском ресторане официанткой. Эту драму переживают многие герои В. Шукшина, в том числе и Егор Прокудин («Калина красная»), который всю свою жизнь носил в душе дорогие для него воспоминания о родной деревеньке, где он родился и вырос, о березках на берегу реки. О них он вспоминал в самые тяжелые минуты жизни: «Легче не становилось, только глубоко жаль было всего этого и грустно, и по-иному щемило сердце — и дорого, и больно». И когда он, повинный перед матерью, перед землей, стоит на пашне и вдыхает всем своим существом веющий от нее покой, он прозревает горькую бесплодность прожитых лет. Ему кажется, что земля собрала всю свою весеннюю силу, все соки живые и готовилась опять породить жизнь. «И далекая синяя полоска леса, и облако, белое, кудрявое, над этой полоской, и солнце в вышине — все была жизнь, и перла она через край, и не заботилась ни о чем, и никого не страшилась».

В эту минуту Егор Прокудин решает порвать с прошлым, возвратиться к той самой земле, которая породила его и на которой долгие годы трудилась, выбиваясь из сил, его мать. Березки в этом фильме, за которые в свое время критики упрекали автора, не просто жизненные реалии первородной российской действительности. Это и символ животворной, целительной силы земли, властно зовущей к себе человека. Вот почему, отвечая критикам, упрекавшим его в сентиментальности и мелодраматизме, Шукшин подчеркивал: «Если герой гладит березки и ласково говорит с ними, то он всегда делает это через думу, никогда бы он не подошел — только приласкать березку. Как крестьянин, мужик, трезвого ума человек, он просто и реально понимает мир вокруг, но его в эти дни очень влечет побыть одному, подумать. А думая, он поглаживает березку (он и правда их любит), ему при этом как-то спокойнее, он и поглаживает, и говорит всякие необязательные слова, но это для того, чтобы — подумать».

«Глубина постижения природы — это глубина и масштабность человека»,— сказал незадолго до своей кончины Ф. Абрамов, который, как и Шукшин, исследовал драму разрыва человека с землей. Один из персонажей его романа «Дом», Егорша, долгие годы скитавшийся по свету и не пустивший нигде прочных корней, в конце концов возвращается на родину. Оказавшись наедине с родной природой, он ощущает себя душевно обновленным, вновь народившимся на свет. «...Никогда еще он не чувствовал себя так легко, так бодро... никогда еще не доставляли ему столько радости, столько счастья такие пустяки, как запах дыма, шорох падающей о дерева сухой прошлогодней шишки, как полыхающая на солнце рябина». Именно в эти минуты происходит его духовное перерождение, начинается пробуждение в нем личности. Он понимает бездушную жестокость своего обращения с Михаилом, Лизой и другими близкими людьми. Он сознает, что в течение своих двадцатилетних скитаний не радость и добро творил он, а сеял вокруг себя горе и страдания. «В президиуме у жизни не сидел, вкалывал, прочертил след на великих стройках века, но баб и девок перебрал — жуть. Всех без разбора, кто попадался под руку, валил. Сплошной рубкой шел. И на месте не задерживался; взял, выкосил свое — и вперед, на новые рубежи. И что там оставалось позади — слезы, плач, разбитая жизнь, ребенок-сирота — плевать».

Тема возвращения к земле, к крестьянскому труду свидетельствует о преемственной связи Ф. Абрамова, В. Шукшина с традициями, русских классиков, всегда интересовавшихся процессом духовного возрождения человека, соприкоснувшегося с народной стихией, принимающего правду трудящегося люда. Любопытно, что в десятилетней давности дискуссии о фильме «Калина красная» многим критикам казались странными финальные слова об убитом Егоре: «Он был мужик, таких на Руси много». В презрении Губошлепа к истекающему кровью Егору выразилась циничная психология матерого бандита, порожденная остатками старого барственного отношения к сельскому труженику, которого в старину крепостники называли холопами, чернью. Говоря о двух противоположных смыслах слова «мужик», Б. Можаев недавно заметил: «Мужик — это хозяин, то есть человек, способный сводить концы с концами — и себя кормить и другим хлебушко давать. Не надо путать два понятия: барское понятие мужика как лапотника, как невежды, как черного человека и крестьянское народное понятие, по которому мужик — значит опора и надежда, хозяин, одним словом».

Именно такому мужику, надежде и опоре не только семье, но и государству, свойственно первозданное ощущение земли как живого существа. Об этом говорил в одном из интервью С. Залыгин: «Земля как простор, как пейзаж, как мать родная, землица, мать сыра земля — таковы поэтические образы. А вот как передать ощущение конкретности земли, когда выходишь в поле, разминаешь влажный комок почвы, нюхаешь. Стряхнешь с руки — вроде не осталось особых ощущений. Но подержите минутку-две — и выбрасывать не захочется, уже вошло ч го-то, уже вы что-то начинаете ощущать». О «вкусе к земле» говорит и В. Солоухин: «Я шел впереди и думал: что же такое таится в ней, в извечной работе земледельца, что и самая тяжелая и не самая-самая благодарная, но вот привораживает к себе человека так, что и на ладан дыша берет он ту самую косу, которой кашивал в молодости, и идет, и косит, да еще плачет от радости?

А еще я думал о том, как веками складывалось у крестьянина то, что можно, может быть, назвать вкусом к земле и что делает каждую его работу еще и красивей. И как было бы страшно, если бы какие-нибудь обстоятельства отбили у него этот вкус к земле, оставив ему одну только голую физическую тяжесть труда».

Это исконное, первородное чувство земли, к которой некогда припадали Антей, Геракл и другие персонажи древнегреческой мифологии, по которой современные интеллектуалы бродят босиком, снимая излишки статического электричества, никогда не может иссякнуть окончательно в человеке. В противном случае это будет означать конец жизни. В «Оде русскому огороду» В. Астафьев пишет о том, что тяга к земле не угасает в тысячах современных горожан, которые с лопатами и граблями в переполненных электричках, на автобусах и машинах направляются на свои загородные участки и огороды. Что заставляет этих материально обеспеченных людей тащиться за город в свободные от работы часы? — задает вопрос автор и отвечает: не только жажда свежего воздуха и желание поразмять затекшие за сидячей работой мышцы. Главное — это веками выработавшееся в душе русского человека ощущение исконной связи с землей: «Но не могут люди бросить землю, велика привычка и тяга к ней, вера в нее: а вдруг беда какая? Неурожай? Засуха? Война, не дай бог, снова? На кого и на что надеяться тогда? На землю. Она никогда не предавала и не подводила. Она — кормилица наша, всепрощающая, незлопамятная».

В прошлом веке Л. Толстой одним из первых в литературе воспел красоту природы, преображенной руками человека-хозяина, человека-друга. Для Константина Левина, в отличие от Сергея Ивановича Кознышева, деревенская природа не существовала как объект эстетического созерцания. Не любивший говорить и слушать про красоту природы, Левин, однако, замечает, как неузнаваемо измеиился к вечеру скошенный луг: «Огромное пространство луга было скошено и блестело особенным новым блеском, со своими уже пахнущими рядами, на вечерних косых лучах солнца, И скошетше кусты у реки, и сама река, прежде не видная, а теперь блестящая сталью в своих извивах, и движущийся и поднимающийся народ, и крутая стена травы недоношенного места луга, и ястреба, вившиеся над оголенным лугом,— все это было совершенно ново». Скошенный луг приобретает для Левина еще большую и совершенно неожиданную красоту. Это красота единения природы и человека, который не искажает и не уродует природу, а бережно изменяет ее первоначальный облик.

Вместе с тем Толстой показал, что в процессе творческого труда человек испытывает чувство единения не только с природой, но и с людьми. В знаменитой сцене косьбы Левин получает не просто физическое, но духовное удовлетворение от охватившего его ощущения причастности к общей жизни. Ему внезапно открывается, что «море веселого общего труда» — это и есть то чудотворное, целительное средство, которое спасает человека от искусственной, праздной жизни и благотворно воздействует на его физическое и духовное здоровье. И когда Левин слышит, как поют вечером возвращающиеся с поля после трудового дня бабы с граблями на плечах, он чувствует в душе зависть «за это здоровое веселье» и ему страстно хочется «принять участие в выражении этой радости жизни», «Почему с давних пор самой любимой работой и самой любимой порой в деревне был сенокос? — задается в наши дни вопросом В. Солоухин и сам же отвечает: — Потому что он из всех крестьянских работ проводился сообща, объединял всех, сдружал, коллективизировал. Весь год копались крестьяне каждый на своем клочке, а в сенокос выходили в одно место всем селом, или, как это называлось, всем миром, становились друг за дружкою, тягались (соревновались) друг с дружкой, в минуты отдыха балагурили, и это было как праздник. В полдень тоже все вместе выходили бабы разбивать валки, ворошить сено. Туда и обратно шли с песнями».

По-своему изображая сенокосную страду, Ф. Абрамов, В. Астафьев, В. Белов не скрывают тех трудностей, которые выпали на долю женщин и детей, оставшихся без мужиков в годы войны. Да и в мирное время на сенокосе работают все — от мала до велика. Берет в руки косу маленькая дочь Ивана Африканыча, а рядом с ней надрывается из последних сил и ее мать Катерина, пока с ней не случается удар и она не падает на скошенную луговину. Берется за литовку и мальчик Вася, герой повести В. Потанина «Тихая вода», и когда он, обессилевший, засыпает под жарким летним солнцем, коса пастушки Поли Китайцевой случайно достает его и чуть не делает инвалидом.

Однако, несмотря ни на что, летний сенокос остается в памяти мальчишек и девчонок, стариков и баб как самая лучшая пора в жизни. «Никогда у них, у Пряслиных, не было столько счастья и радости, как в те далекие незабываемые дни. Одна только первая их страда чего стоит!» — пишет Ф. Абрамов в романе «Дом». Как о самых светлых днях жизни вспоминает Лиза Пряслина свой первый сенокос, когда она вместе с другими вышла на пожню, где и косарей не видать было: «С головой скрыла трава. А поставили. Один зарод поставили, другой, третий. И с тех пор голый выкошенный луг, с которого убрано сено, стал для Лизы самой большой красой на земле».

Идет на покос в «выходном» платье и Паруня, героиня одноименного очерка В. Астафьева: «С тихой улыбкой, тайно блуждающей по лицу, творила она сенокосную страду, баловалась радостным задельем. Разгоревшееся, алое лицо ее было ровно бы высвечено еще и внутренним светом, на нем жило удовольствие от вольного труда, от природы, близкой в необходимой сердцу... Захотелось отступить в пихтачи, чтобы навсегда унести в себе до боли знакомую с детства картину слияния, вот именно полного слияния природы и человека, а главное — ясно осязаемую уверенность в том, что так же вот счастливы трудом и природою благословенны бывали моя покойная мама, и тетки мои, и все русские женщины, которые потому вынесли все беды, не сломились под тяжестью войны, не пустили глубоко в себя чувство обездоленности и подавленности, что природа — заступница и кормилица была с ними и в них. Она, конечно, дарила им не одни только радости, она посылала им и напасти и беды, но она была им и домом, и храмом, и богом — вот почему никогда не поймут они и не разделят ахов и охов, а порой и слез, что льет наш брат-Интеллигент над их судьбою... Бесспорно одно: общение с природой, родство с нею, труд во имя ее есть древняя, неизменная самая, быть может, надежная радость в жизни человека».

Единение с природой и с другими людьми в ходе летнего сенокоса переживает и Анфиска в повести Е. Носова «Шумит луговая овсяница». «Море веселого общего труда», о котором писал когда-то Толстой, захватывает и Касьяна в повести «Усвятские шлемоносцы». Сенокосная страда для него — это не просто естественная, нормальная жизнь, проявляющая подлинную человеческую сущность, но и та сфера, которая противостоит войне. Разразившись в июне сорок первого, она обостряет в герое ощущение неоценимости родной земли, запаха сена, березок, о которых будет вспоминать в предсмертные часы бывший косарь, сменивший косу на винтовку.

В «Севастопольских рассказах», а впоследствии и в «Войне и мире» Толстой показал, как война корежит, обезображивает природу, уничтожая красоту и гармонию, присущую ей. Эту традицию по-своему продолжают Ю. Бондарев, В. Богомолов, Б. Васильев и другие современные прозаики. Жертвой войны становится в одном из рассказов В. Астафьева мирный медведь, случайно угодивший в самое пекло боя («Бедный зверь»). Тупая боль, тоска и недоумение светятся в глазах старой, всю жизнь проработавшей лошади, не понимающей, почему люди «выстрелили в нее из того оружия, которое придумали для себя» («Старая лошадь»). В другом рассказе Астафьева горит во время и после боя многолетний слой хвои и листьев, горит лес, и гибель многолетних красавцев деревьев кажется людям, занятым хлопотами и подготовкой к завтрашнему бою, «игрушечным, нестрашным» делом. Писатель замечает, как пули противника щелкают по ветвям деревьев и мягко входят в плоть их стволов. И сам собой напрашивается вопрос, зачем, для чего природа затратила столько сил, чтобы создать эту красоту мира, в котором «с таким трудом утверждается все полезное, доброе, а безобразное, жадное, злое является вроде бы само собой, расталкивая всех и вся, живет, совершенствуясь в силе и наглости» («Падение листа») .

В. Астафьев стремится, говоря словами М. Пришвина, «понять натуру по себе и сказать о ней себе самому своим человеческим языком». При этом писатель нередко прибегает к сравнениям из военной жизни, чтобы точнее охарактеризовать те явления, которые происходят в- природе в мирное время. «Деревья ведут постоянное, тяжелое наступление и закаляются в борьбе, в вечном походе. Иные из них падают, умирают на ходу, как в атаке, и все-таки они идут... Идут вперед и вперед... Низкий поклон им от бывшего солдата российского, который знает, как трудно быть первым» («Марьины коренья»).

Природа помогает персонажам В. Астафьева переносить боль воспоминаний о своих фронтовых товарищах, которые не вернулись с войны. В рассказе «И прахом своим» герой, наблюдая за малютками-елочками, которые запустили свои крошечные корешки в старый, трухлявый пень и которым предстояло умереть, едва народившись на свет, признается: «Когда мне становится невыносимо больно от воспоминаний, а они не покидают, да и никогда, наверное, не покинут тех, кто прошел войну, когда снова и снова передо мной встают те, кто пал на поле боя, а ведь были среди них ребята, которые не успели еще и жизни-то как следует увидеть, ни полюбить, ни насладиться радостями мирскими и даже досыта поесть, — я думаю о елочке, которая растет в лесу на пне».

Не случайно многие солдаты на фронте в короткие от боя передышки снимали прогорклые от пота гимнастерки и брались за косы, чтобы хоть на мгновение вновь почувствовать красоту мирной жизни и мирного труда, от которого их оторвала война. Труд на земле, вместе со всеми и для всех как источник счастья и душевного здоровья — эта мысль лейтмотивом проходит через произведения Ф. Абрамова и С. Залыгина, Е. Носова и В. Астафьева. «Нас с землей-то первым делом труды роднят», — заявляет один из персонажей В. Распутина. Как сказал в дискуссии о «Прощании с Матёрой» Ю. Селезнев, главная проблема повести сводится к следующему: «Кто мы на этой земле, что для нас эта земля?.. Кто нам земля: мать родная или мачеха? Земля — взрастившая, вскормившая нас — или же только «территория»? Вспомним, что именно так стоит вопрос в повести Распутина: «...Я родился в Матере. И отец мой родился в Матере. И дед. Я тутака хозяин...» —- говорит дед Егор... Это голос не «супротив» государственной воли, той, что на его же благо. Он «супротив» «туристического, отчужденного («Тебе один хрен где жить — у нас или ишо где») отношения к земле».

Для героев Распутина и Шукшина, Носова и Можаева, Залыгина и Абрамова труд, жизнь, природа — понятия равноценные, содержащие в себе глубокий этический смысл и противопоставляемые бездуховному «туристическому» отношению к земле. Не случайно понятие «турист» в современной прозе приобретает сатирически обобщенное, чуть ли не символическое значение. «Туристы» — это те, в ком, по словам В. Астафьева, утратилось благородство, дух дружбы и справедливости к природе, ожирело все в нем от уверенности в умственном превосходстве над нею. «Распоясавшиеся, — пишет автор «Царь-рыбы»,— в стрельбе, пусть даже по зверю, по птице и мимоходом, играючи проливающие кровь, не ведают они, что, перестав бояться крови, не почитая ее, горячую, живую, сами для себя незаметно переступают ту роковую черту, за которой кончается человек и из дальних, наполненных пещерной жутью времен выставляется и глядит, не моргая, низколобое, клыкастое мурло первобытного дикаря».

Именно такие «туристы» топтали, сокрушали, калечили и сжигали знаменитые пинежские леса, устоявшие в войну и в послевоенное лихолетье. И когда Егорше из абрамовского «Дома» открывается унылый вид бесконечных лесных вырубок в прошлом могучего бора, то это производит в его душе переворот, и он начинает чувствовать свою вину за происшедшее. «Долго, несчитанно долго стоял он посреди песчаной дороги, тиская скользкую капроновую шляпчонку в потной руке и пытаясь воскресить в своей памяти картину былого могучего бора, а потом сел на пень и впервые за многие-многие годы заплакал.

Не он, не он отдавал приказы сводить пинежские боры, не он засевал берега сегодняшней Пинеги пнями. Но, господи, разве вся его жизнь за последние двадцать лет не те же самые пни?

Да, двадцать лет он топтал и разрушал человеческие леса, двадцать лет оставлял после себя черные палы... Да, Мамаем прошел он по человеческим лесам, и ему ли сейчас предъявлять счет за пинежские леса».

«Как это ни чудовищно, — пишет Ю. Бондарев, — но человек находится в состоянии смертельной вражды с природой. Вся созданная цивилизацией техника брошена им в бешеную атаку давно начатой войны, и порой самодовольному, жаждущему удовольствий человечеству кажется, что оно, подобно вселенскому полководцу, природу «подчинило», «покорило», «обуздало», «преобразовало», «повернуло на службу себе», «заставило работать» и «победило», не ожидая милостей, а беря у нее все... Неужели нельзя жить с природой в состоянии прочного мира, познавая, а не порабощая ее насилием? Или ограниченное движение мировой цивилизации — это запрограммированное некой силой организованное самоубийство?».

В иной, мягкой, лирической тональности выражает ту же мысль М. Алексеев: «Теперь же душу твою постоянно терзает одна и та же мысль: кто нам, ныне живущим и здравствующим, кто нам дал право приносить в жертву техническому прогрессу хотя бы вон ту стрекозу, которая так доверчиво присела на кончик пальца моей семилетней внучки и привела девочку в безумный восторг, как некогда приводила и меня самого?! Посоветовались ли мы на этот счет с матушкой-природой, давшей жизнь и нам, и этой стрекозе, и неисчислимому множеству других существ, поселившей всех нас в одном общежитии на планете по имени Земля...»

Говоря о «немилосердном избиении природы», совершающемся на наших глазах, В. Астафьев в «Царь-рыбе» вопрошает: «Кто, как искоренит эту давнюю страшную привычку хозяйствовать в лесу, будто в чужом дворе? На севере люди не готовы повсеместно к бережливому промыслу. Да мы сами-то готовы ли? Пощупайте себя за голову — на ней шапка из ондатры, или из соболя, или белки; гляньте на вешалку — там шубка из выдры, пальто с норковым, куньим или хорьковым воротником, муфточка и шапочка снежной белизны из натеребленного лебяжьего пуха. А всегда ли это добыто трудовыми, промысловыми, не рваческими руками?»

«Защита природы,— утверждает Астафьев, — это глубоко человеческая задача, если хотите, это защита самого человека от нравственного саморазрушения». С гневным презрением пишет В. Астафьев о тех, кто утратил чувство кровной связи с землей, которая не только кормит, поит, одевает и принимает в свое лоно человека после его смерти, но и формирует его личность, делает человеком в подлинном смысле слова: «А как умеют и любят у нас, увы, не только по деревням воротить рыло от тех, кто выполняет грязную работу, забывая, что все на свете от земли, растет на земле, а она, между прочим, грязная, и на поля, между прочим, кладут душной навоз, чтоб хлеб уродился, картошка, овощи, чтоб есть было чего»,

«В одном российском городе видел я на воскреснике выразительную картину: современное стеклобетонное здание института, перед ним в модных штанах, в красивых плащиках, с навойлоченными прическами, разукрашенные, распомаженные девицы мели землю. Как они ее, бедную, мели! Каждая из девиц старалась как можно брезгливей, манерней, то подмышкой, то в одной ручке, обтянутой замшевой перчаткой, то уж вовсе как-то неприлично — студентки изображали отстраненность от труда и от земли...»

Отношение к земле определяет нравственный уровень героев современной прозы и делит их на две противоположные категории. С одной стороны — это распутинский Жук, заботящийся в первую очередь о туристах, которые поплывут по затопленной Матёре, и плюющий на самое святое, что есть у матёринцев. Это и Гога Терпев в «Царь-рыбе» Астафьева, «турист» по профессии, который никогда не считал людей ни друзьями, ни товарищами и который был, по его собственному признанию, «свободной» личностью. Это и Веня Китасов из повести В. Потанина «На чужой стороне», утверждающий, что «туристы» — самый веселый народ в мире и что жизнь на то и дана, чтобы поездить по свету, людей посмотреть и себя показать. Это и Орозкул из повести Чингиза Айтматова «Белый пароход», которому всегда было сладко слышать, как называют его «большим хозяином большого леса» и который зверски расправляется не только с этим лесом, но и с Рогатой матерью-оленихой, чьими детьми считали себя старик Момун и его внук. Это и Федор Ипатович из повести Б. Васильева «Не стреляйте в белых лебедей», который хотя и живет на одном месте и не скитается по свету, подобно Гоге Герцеву или Вене Китасову, но мыслит точно так же, как и «туристы», избивающие кроткого, незлобивого «бедоносца» Егора Полушкина, вставшего на защиту леса и заплатившего за это жизнью.

«Туристы», вроде Гоги Герцева или Вени Китасова, на первый взгляд могут даже вызвать симпатию. Они не мещане, не скопидомы, они кажутся «сильными» личностями да и сами любят утверждать это. Им свойственна жажда нового, стремление повидать мир и людей. Однако не случяй-но эпиграфом к главе, в которой рассказывается о трагическом конце Гоги Герцева, Астафьев взял слова У. Мэккина, проникнутые едким сарказмом, издевательской иронией: «Было время, когда туристов и видом не видывали и слыхом не слыхивали... А еще того раньше, если людям попадался турист, они или тут же забивала его, или требовали за него выкуп на том веском основании, что он, наверное, вражеский шпион. И, как знать, может, только так с ними и надо было обращаться».

Слова эти многозначительны. При внимательном рассмотрении оказывается, что «туристы» при всей внешней броскости и внушительности вовсе не являются «сильными» личностями, за которых они выдают себя. Главное для них — урвать свой кусок мяса, ради которого они, как это происходит в повести Ч. Айтматова, готовы пожертвовать чужой жизнью. При этом хищническая их сущность раскрывается в каждом отдельном случае по-разному. У Айтматова и Васильева открыто, эмоционально, с ярко выраженным негодующим пафосом. У Астафьева тонко, почти незаметно доказывается, что индивидуализм Гоги Герцева саморазрушителен по своей природе. При этом Астафьев отнюдь не стремится столкнуть Гогу Герцева с его антиподом Акимом в прямом словесном поединке. Явно учитывая уроки Достоевского, писатель предпочитает подводить в финале итоги непосредственной реализации жизненной философии своего героя. В отличие от В. Астафьева В. Потанин на протяжении всей повести сталкивает Веню Китасова с односельчанами. В словесных перепалках последние пытаются образумить Веню, наставить его на путь истинный. «Господи, како время пришло, — вздыхает тетка Анна. — Каки дети-то у нас появляются — туристы каки-то... Как жить-то с такими». Хранительница своего и Вениного дома, Анна с горечью вспоминает, как мать Вени всю жизнь «дорожила своим гнездышком, все скребла, скребла на него... Без нее не стоять бы этому дому, не лежать бы этим сосновым бревнышкам». Заботливая бережливость покойной Вениной матери не имеет ничего общего с мелочным скопидомством самодовольных мещан. Понятие дом здесь, как и в романе Ф. Абрамова, в повести Распутина, при» обретает символический смысл.

Задумывается о своих детях, ушедших из деревни в город, и герой рассказа С. Воронина «Родительский дом»: «И все же не покидает меня мысль, кому дом? Кому сад? Жалко, если все это будет сне-сено, а земля перепахана. Не могу смириться, что дом наш родительский, веками ставленный, после смерти моей пропадет начисто, а вы где-то затеряетесь на большой нашей земле. Не могу! И все думаю... Или все, что делалось мной и матерью вашей,— все наши хлопоты, старания были только порогом, чтобы уйти в другую жизнь? «Необратимый процесс» — может, в этом ответе нашего председателя и есть великая мудрость. Да и зачем оборачивать, к лаптям, что ли, возвращаться? Так что же, значит, и верно, конец моей Ветлужке? Отжила свое, и жалеть нечего? И вся та жалость, которая томит меня, зряшная жалость? И жалею, может, и не деревню, а ту жизнь, что прошла в ней?».

В финале герой Воронина догадывается, что главное в человеческой жизни — это земля, на которой родительский дом стоит, что именно земля и является тем общим домом, в котором живут и трудятся испокон веку люди.

В отношении к родному дому, к родной земле раскрывается нравственная сущность человека. И если человеку не жаль родного дома, где гарантия, что он может когда-нибудь пожалеть родную мать, Родину? Пожар, случившийся в доме Вени Китасова, поразительно напоминает аналогичную сцену в «Прощании с Матёрой». Однако в отличие от Распутина Потанин не ставит своих героев в экстремальную ситуацию: здесь жителям не грозит никакое затопление. Гибель дома — естественное следствие потери хозяина, утраты хозяйственного отношения к земле. Об этом и предупреждала тетка Анна Веню Китасова: «Чё болташь — дом живет при хозяине. А ты полева камышинка, посохла вся, высохла. Сейчас тебя ветер подымет да бросит. Думаешь, сам по городам ездишь-леташь? Нет, не сам, дорогой соседушко. Тебя ветром кружит да подымат. Да скоро так раскружит, подымет да бросит, што и свет не взгорит в твоих глазоньках». Об этом же говорил герою и Степан: «Все мы, Венко, на этом свете — туристы проезжие. Только кто куда едет. Болыпа в том разница, Венушка. Можно всю землю объехать, да приехать с пустым. Можно на одном месте сидеть да нажить болыыу душу. Да ты не поймешь... Ты ведь у нас гордя-чок ла всех лучше».

Тщеславие и гордыня роднят потанинского Веню с Командором и Игнатьичем В. Астафьева, Орозкулом Ч. Айтматова, Федором Ипатовичем Б. Васильева и другими «туристами» в современной прозе. Но их роднит и нечто более важное — бесславный трагический конец. Случайно поскользнувшись, погибает в тайге «сильная» личность Гога Герцев, подтверждая тем самым мысль о том, что случайность — это проявление закономерности. Спивается в городе непонятый гений Веня Китасов, мечтавший когда-то покорить мир своими картинами. Попадает в крючья собственных самоловов Игнатьич, гниет заживо после трагической гибели дочери Командор, запираясь в каюте и мусоля распухшими пьяными губами портрет покойной дочери. Бездуховное отношение к жизни («после нас хоть потоп»), порождаемое непомерным честолюбием, гипертрофированным самомнением, приводит этих антигероев к ощущению бессмысленности существования, к духовной деградации и физической гибели.

К другой категории людей относятся Иван Африканыч В. Белова, Аким В. Астафьева, старуха Дарья В. Распутина, Михайло Беспалов из рассказа Шукшина «Светлые души», Егор Полушкин Б. Васильева. Они органически неспособны руководствоваться формулой «после нас хоть потоп». Вечные труженики, они никогда не уклоняются от жизненных невзгод, щедро выпадающих на их долю. Их корни — там, где родной дом, в котором жили и трудились их деды и прадеды. И куда б человек ни уезжал от родных мест, размышляет герой рассказа В. Потанина «Тишина в пологих полях», они всюду будут жить в нем до последнего вздоха. «И в этом радость, успокоение и тот смысл, который многие ищут... Да что долго рассказывать, и так каждому ясно: есть дом у тебя — и есть в тебе человек, нет дома — нет в тебе человека, одна тень...»

В отличие от бездомных «туристов» эти герои не просто связаны с землей, им свойственно пронзительное чувство ответственности за все, что совершается на ней. «Эта земля-то рази вам однем принадлежит?— спрашивает бабка Дарья в «Прощании с Матёрой». — Эта земля-то всем принадлежит — кто до нас был и кто после нас придет... А вы чё с ей сотворили? Вам ее старшие поручили, что,б вы жнеть прожили и младшим передали. Оне ить с вас спросют. Старших не боитесь — младшие спросют»...

Несмотря на неимоверные трудности и бесчисленные лишения, эти герои в отличие от «сильных» личностей, «туристов», способны не только вынести все невзгоды, но и не потерять своей человечности, участия к людям, ко всему живому вокруг них. «Дело привычное, — размышляет Иван Африканыч, спасая замерзшего на зимнем морозе воробья и отогревая его на собственной груди. — Жись. Везде жись. Под перьями жись, под фуфайкой — жись. И все добро, все ладно. Ладно, что я родился, ладно, что детей народил. Жись, она и есть жись».

Современные прозаики продолжают традиции не только русских классиков прошлого века, но и традиции старшего поколения советских художников: Л. Леонова, К. Паустовского. «А что воспитывает широту духа, как не эта удивительная природа! — говорил автор «Повести о лесах» устами одного из своих героев более четверти века назад. — Ее нужно беречь, как мы бережем самую жизнь человека. Потомки никогда не простят нам опустошения земли, надругательства над тем, что принадлежит не только нам, но и им по праву». Мучительную трагедию переживает герой «Повести о лесах» П. И. Чайковский, когда становится свидетелем варварского уничтожения леса — неиссякаемого источника поэтического вдохновения. По своей щемящей тональности сцена эта напоминает аналогичную картину в романе «Русский лес», когда лесопромышленник Кнышев собственноручно срубает вековую сосну.

Так уже в конце сороковых и начале пятидесятых годов возникает в нашей литературе ставшая сейчас столь актуальной тема борьбы за охрану окружающей природы, в том числе и русского леса, о значении которого для России пламенно говорил в романе Л. Леонова Иван Матвеевич Вихров: «Лес — это самый верный ваш помощник в борьбе за урожай... Лес кормил, одевал, грел нас, русских... Со временем, когда из материнского вулкана Азии, пополам с суховеями и саранчой, хлынет на Русь раскаленная человеческая лава, лес встанет первой преградой на ее пути». Как бы продолжая эту мысль, В. Распутин в одном из интервью подчеркивал значение сибирских богатств для жизни всей страны: «Сибирь невозможна без величавой Ангары, — об этой реке мы должны заботиться постоянно. Сибирский лес также нуждается в тщательной охране и уходе. Многое в этом важнейшем деле оставляет жглать лучшего. Словом, все это проблемы охраны окружающей среды — вопросы всенародной и государственной важности. Писатель не может проходить мимо того, что волнует всех. Это есть гражданственный и литературный долг».

В «Прощании с Матёрой» есть символический эпизод, в котором рассказывается о неравной борьбе пожогщиков с «царским лиственем», стойко выдерживающим и топор, и пилу, и огонь. И когда наконец, отчаявшись свалить его, мужики отступились, он «один выстоявший, непокорный... продолжал властвовать надо всем вокруг». «Царский листвень» выступает здесь как символ вечно живой природы, одолеть которую человек не властен. Сцена эта проникнута пафосом осуждения тех, кто еще не понял, что природа не враг человеку, что она способна отплатить за хищническое обращение с ней если не прямым своим обидчикам, то их потомкам.

«Прислушаемся же к земле, — призывает грузинский писатель О. Иоселиани. — Сердцем приникнем к ней, поделимся своими печалями, узнаем про ее заботы, Научимся чувствовать ее характер, постараемся постигнуть ее психологию, даже, если хотите, философию, а дальше поступим по поговорке: выслушай сто советов, но сделай, как подскажет тебе сердце... Любому клочку земли нужен хозяин! Который знал бы о ней все — и плохое, и хорошее. Кто слышал бы ее и во сне, и наяву. Сердцем понимал ее невысказанную обиду, боль, радость».

Как видим, прежние рассуждения о покорении природы и ее подчинении в наши дни не только лишены здравого смысла, но вредны и с практической, народнохозяйственной точки зрения. В общественном мнении утверждается мысль, что человек не должен воевать с природой, что она не враг ему, ибо он сам есть часть природы. И потому жизнь заодно с землей, как писал А. Яшин, любовное участие в ее трудах и преображениях делают человека проще, мягче и добрее: «Я не знаю другого рабочего места, кроме земли, которое бы так облагораживало и умиротворяло человека».

В художественной сфере это новое отношение к земле и природе впервые проявилось более полувека назад в творчестве М. Пришвина, совершившего, по словам В. Кожинова, исключительно важный перелом в художественном видении самого соотношения человека и природы: «Пришвин утверждает всем своим творчеством, что борьба с природой и господство над ней — это цель человека, еще не достигшего зрелости, «взрослости», точно так же, как и подчинение природе, признание ее безусловного господства. Единственно верное решение, воплощенное в художественном мире Пришвина, — своего рода обручение созревшего человека с природой, то подлинное обручение, которое не терпит никакого насилия, никакого господства или подчинения».

Одна из сложнейших творческих задач, стоящая перед настоящим художником, по мнению Пришвина, заключается в том, чтобы показать «гармоническое сочетание человеческого образа с природой», чтобы «искать я открывать в природе прекрасные сторояы души человеческой». Понимая самобытность своих творческих принципов, Пришвин был убежден, что семена, посеянные его книгами, дадут в будущем небывалые всходы. Время подтвердило его правоту, О том, что связь с землей, с природой способствует преодолению человеком психологической отчужденности, «восстановлению нарушений гармонии» (М. Пришвин), говорится в целом ряде произведений, по« явившихся в последние годы.

«Я замер от собственного, как мне казалось, окружающего меня восторга, — признается герой рассказа В, Белова «Чок-получок», стоя на берегу реки ранним осенним утром.— Солнце всходило. Сколько лет я не видел восхода? Да, я счастлив: впереди целый день и еще день в этой тишине вдвоем с Тоней, с шелестом первого несмелого листопада, с прозрачностью этого воздуха, с этой грибной, лиственной и речной свежестью». «Когда все в природе обретает ту долгожданную миротворность, когда слышно лишь младенчески-чистую душу ее, — говорит В. Астафьев в повествовании «Царь-рыба», — в такие минуты остаешься как бы один на один с природою и с чуть бо-язной тайной радостью ощутишь: можно и нужно, наконец-то, довериться всему, что есть вокруг, и незаметно для себя отмякнешь, словно лист или травинка под росою, уснешь легко, крепко и... улыбнешься давно забытому чувству... Мы внушаем себе, будто управляем природой и что пожелаем, то и сделаем с нею. Но обман этот удается до тех пор, пока не останешься с тайгою с глазу на глаз, пока не побудешь в ней и не поврачуешься ею, тогда только и воньмешь ее могуществу, почувствуешь ее космическую пространственность и величие».

Оказавшись наедине с весенним майским небом, с молоденькой березкой, что-то по-детски лепетавшей, лирический герой Ю. Бондарева чувствует, что он разговаривает «с березкой и небом, но не словами, а чувством нашей общности, пониманием, преданностью друг другу, что выразить звуком голоса невозможно» («Тень смысла»). Один из персонажей повести В. Шугаева «Петр и Павел» как о самом заветном меч-тает оторваться от неотложных дел, ис-чезнуть на какое-то время в тайге, остудить ладони в ее росе и осознать бесплодность своей суетной жизни, постыдность мелочных поступков, устыдиться собственного малодушия. «Понимаешь? Потихоньку возвышаемся до природы. То есть, Паша! Природа не допускает к себе, пока не раскаешься. З'аметил ты это или нет? Прямо насильно заставляет в чем-нибудь да раскаяться. И охоты у тебя такой не было, и все грехи свои давно забыл, а увидишь какую-нибудь синенькую сопочку, кривую сосенку на ней, и слева защемит, защемит. Сразу пожалеешь кого-то, может, себя, — до слезы иногда пожалеешь, Помучишься, помучишься этой безымянной жалостью да и спохватишься, поймешь: не жалеешь ты, а стыдишься. И слов заносчивых, когда-то сказанных, и дел неправедных, когда-то сделанных».

О целительном воздействии природы на человека размышляет и лирический герой В. Личутина: «Природа — лекарь, она подвигает нас к исповеди, к самоочищению, не дает заскорузнуть душе, она перемещает годы, возвращает вдруг детство, вызывает умиление и безотчетную улыбку и слезы: один лишь взгляд на нехитрый русский пейзаж вдруг переворачивает наше сердце с такою силою, что горло сожмет судорогою и нет мочи дышать; мы ведь и возвращаемся на родину каждый раз затем, чтобы обновить, подлечить, успокоить душу и приготовить себя к дальнейшей жизни», Подобные исповеди можно обнаружить и в книгах В. Шукшина, Ф. Абрамова, В. Распутина, на страницах которых появляется во всей своей красе и могуществе Сибирь с ее лесистыми сопками, зарослями багульника, непролазной тайгой и бурлящими реками — Енисеем, Ангарой, Катунью. Персонажей этих прозаиков объединяет одно — встреча с природой отнюдь не означает их бегства от жизни, от реальных проблем, требующих своего разрешения. Напротив, наедине с природой герой начинает по-новому смотреть на самого себя, на привычные, ставшие обыденными явления, а нередко и пересматривает прежнее отношение к ним. По словам С. Залыгина, оставшись один на один с природой, человек «особенно остро переживает и чувствует свою причастность к роду человеческому. Вообще на природе человек гораздо больше и глубже размышляет о себе, о человечестве, чем в повседневных заботах и тревогах. Это давно известно и тем не менее всегда ново, всегда хочется об этом говорить».

«Человек связан с природою тысячью нитей» — эта тургеневская заповедь оказалась основополагающей для современных прозаиков. Свою нерасторжимую связь с окружающей природой ощущает героиня повести Е. Носова «Шумит луговая овсяница». «В детстве из лесов-лугов не вылазили, — признается она. — В детстве — куда еще побежишь? Вся тебе тут земля, весь мир. Каждое гнездо разглядим: и как сделано и какие яички... С той поры всех птиц своих знаю... А вот то дергач... Послушай, как он...» Сокровенно-любовное отношение ко всему живому вокруг придает этой простой женщине очарование и одухотворенность: «Я поле люблю... И когда снег только сойдет... Кругом еще серо, а оно уже зеленое. Видно, как по нему ветер бежит... И облако пройдет, видно... А то когда еще дождь в мае... — задумчиво шепчет Анфиска, — Теплый, с громом... Гром ворчит, как дедушка... И дождь тоже добрый, веселый... Земля так и поднимается над ним... И хлеба на глазах рослеют... А в лесу кукушка без устали... Дождь, а она будто и не замечает...»

В свое время описание раннего летнего утра в рассказе Тургенева «Живые мощи» Т. Манн назвал «обворожительным примером наслаждения природой и радостно-здорового ощущения жизни, свойственного русскому человеку». Эти слова с полным правом можно отнести и к повести Е. Носова. Поэтическая картина затихающей лунной ночи помогает писателю раскрыть духовную красоту своей героини, ее способность к состраданию, позволяющую ей понять другого одинокого и не очень счастливого в личной жизни человека — Павла Чепурина. «У тебя хорошие руки, Паша,— проникновенно говорит она, сочувствуя его нелегкой жизни.— Добрые... И травой пахнут... По рукам можно узнать, любит человек или не любит... Человек может сказать неправду, а руки — нет».

А. Доде, отмечая в прошлом веке высокие душевные свойства тургеневских героев, утверждал, что «русские степи пробудили чувства в сердце Тургенева. Человек становится лучше, когда он внимает природе, тот, кто любит ее, не может быть безучастен к людям. Вот чем объясняется сострадательная доброта, сквозящая в книгах славянского романиста, доброта пе» чальная, как мужицкая песня». Подобная «сострадательная доброта» пронизывает многие произведения Е, Носова, в том числе и повесть «Шумит луговая овсяница», героиня которой ведет свою родословную от тургеневской Лукерьи, восхитившей в свое время Жорж Санд своей неизбывной душевностью.

Близок к Анфисе по складу характера и мироощущению Касьян из повести «Усвят« ские шлемоносцы», нежно любящий колхозных лошадей и отдающий любимой кобыле кусок хлеба перед уходом на фронт, Многим героям Е. Носова, Ф. Абрамова природа помогает постигать смысл жизненного предназначения, открывать закономерности человеческого бытия.

Задумываясь над тем, для чего живет человек, Иван Африканыч в повести В. Белова «Привычное дело» размышляет: «И лес был, и мох, а его не было, ни разу не было, никогда не было, так не все ли равно, ежели и опять не будет?» В сущности, здесь Иван Африканыч ощупью, исподволь натыкается на столь распространенную в современной модернистской литературе мысль об абсурдности человеческого существования. Однако писатель категорически отрицает тезис о бессмысленности бытия и утверждает идею непрерывности и целесообразности жизненного круговорота. Его герой приходит в конце концов к выводу, что и лес, и озеро останутся после него, и снова наступит осень, а за нею и весна, и вновь будет глухо крякать отощавший за зиму глухарь: «Выходит, жись-то все равно не остановится и пойдет как раньше, пусть без него, без Ивана Африканыча. Выходит, все-таки, что лучше было родиться, чем не родиться».

Это — вывод человека, чья жизнь, как и жизнь его жены Катерины, многих односельчан, была наполнена неимоверными трудностями и лишениями, бесчисленными невзгодами и страданиями. Однако Иван Африканыч за своими личными невзгодами как бы прозревает неведомую осмысленность жизненной эволюции, веря в то, что добро одолеет зло. Есть эта вера в природе русского человека, утверждал в свое время М. Пришвин.

Задумывается над смыслом земного существования и Алеша Бесконвойный в одноименном рассказе В. Шукшина. Растапливая в субботу печь в бане, он размышляет: «Вот вы там хотите, чтобы все люди жили одинаково... Да два полена и то сгорают неодинаково, а вы хотите, чтобы люди прожили одинаково! Или еще он сделал открытие: человек, помирая, — в конце самом — так вдруг захочет жить, так об« надеется, так возрадуется какому-нибудь лекарству!.. Это знают. Но точно так и палка любая: догорая, так вдруг вспыхнет, так озарится вся, такую выкинет шапку огня, что диву даешься, откуда такая последняя шла?»

Любовь к природе согревает душу Алеши, вливает в него новые силы: «Но вот бывает: плохо с утра, вот что-то противно, а выйдешь с коровами за село, выглянет солнышко, загорится какой-нибудь куст тихим огнем сверху... И так вдруг обогреет тебя нежданная радость, так хорошо сделается, что станешь и стоишь, и не заметишь, что стоишь и улыбаешься. Последнее время Алеша стал замечать, что он вполне осознанно любит. Любит степь за селом, зарю, летний день... Стал случаться покой в душе — стал любить. Людей труднее любить, но вот детей и степь, например, он любил все больше и больше».

Как самую лучшую мимуту своей жизни вспоминает герой Шукшина то далекое время, когда его маленькая дочка сочинила стишок: Белая береза
Стоит под дождем,
Зеленый лопух ее накроет,
Будет там березке тепло и хорошо.
Любя детей, особенно маленьких, Алеша не переставал удивляться мудрости природы, порождающей эти беспомощные существа: «Он все изумлялся природе: из чего получился человек?! Ведь не из чего, из малой какой-то малости. Особенно он их любил, когда они были еще совсем маленькие, беспомощные. Вот уж правда, что стебелек малый: давай цепляйся теперь изо всех силенок, карабкайся. Впереди много всякого будет — никаким умом вперед не скинешь».

Изумление перед мудростью живой природы испытывают и герои В. Астафьева. «До чего же мудра жизнь!.. Цветы стоят, как детишки в ярких шапочках, с завязанными ушами, и не дают холоду сжечь семена... Вся сила этого цвета идет на то, чтобы сберечь семена, и они не откроются во всю ширь, не зазеваются на приветливо сияющее солнце. Они не доверяют этому солнцу. Они слишком много перенесли, прежде чем пробудились от зябкого сна среди голых, прокаленных стужею камней» («Марьины коренья»).

Герои Е. Носова, В. Шукшина, В. Астафьева не утратили детской способности воспринимать окружающий мир во всей своей новизне и свежести. В детстве человек наиболее чуток к таинствам земли, ее красотам. Иной мальчуган, повествует М. Алексеев в романе «Драчуны», «может вдруг остановиться посреди лесной поляны и, расцветши в тихой улыбке, разлепивши губы, полуоткрыв рот, долго внимать птичьему разноголосью... А иная девчонка, при» метив какой-нибудь цветок, непременно присядет возле него на корточки и начнет скликать подружек, чтобы и они подивились редкостному сочетанию красок на влажном, напоенном росою лепестке этого цветка».

В детстве земля не только сфера, полная неизъяснимых чудес и загадок, это еще и источник энергии, физического здоровья. С ранней весны и до поздней осени впитывают деревенские детишки «животворную энергию земли через босые ороговевшие пятки» (В. Личутин), не зная, что такое простуда или насморк. И не случайно А. Яшин в одном из своих рассказов приходит к мысли, что ему «почему-то жаль иногда своих детей. Жаль, что они, городские, меньше общаются с природой, с де« ревней, чем мне хотелось бы. Они, вероятно, что-то теряют из-за этого, что-то неуловимое, хорошее проходит мимо их души» («Угощаю рябиной»).

Как о самом важном, значительном событии, запечатлевшемся в детской памяти, рассказывает В. Астафьев о том, как собирали и вязали на зиму березовые веники, пахнувшие таежным летом и веселившие ребячьи сердца. «И всю зиму березовый веник служил свою службу людям: им выпаривали пот из кожи, надсаду и болезни из натруженных костей. Мужики, что по-слабже, да квелые старичишки надевали шапки, рукавицы, парились часами и, не в силах преодолеть сладкой истомы, омоложения души и тела, запаривались до беспамятства» («Родные березы»), В романе Ф. Абрамова «Дом» природа живет единой жизнью с людьми, сочувствуя им в их горестях и несчастьях. Когда кончается старик Евсей, грозные раскаты грома сотрясают небо, а землю орошает долгожданный ливень, в котором набожные старушки видят особое знамение. А когда хоронят героя двадцатых годов Калину Ивановича, солнце, которое не проглядывало уже несколько дней, пробилось сквозь осенний обложняк, чтобы встать на караул у могилы Калины Ивановича. Так по-своему продолжает писатель традиции русской литературы, в которой, начиная со «Слова о полку Игореве», природа неизменно проявляла живое участие к человеческим судьбам.

Чудо единения человека с землей, привлекающее внимание многих современных прозаиков, это отнюдь не выдумка эстетствующих беллетристов, оторванных от реальной действительности. Чудо это заключает в себе глубокий социальный смысл. Именно тогда, когда человек начинает сознавать себя частью окружающей природы, звеном в человеческом сообществе, когда Он начинает ощущать свою неотделимость от общей жизни, в нем происходит духовный рост, этическое созревание, гражданское становление личности.

Юрий Сохряков


natuerlich.ru © 2008-2015
Все права защищены
E-mail:info@natuerlich.ru
Главная    :    Статьи    :    Контакты    :    Карта сайта